— На Беговой выйду... Мне надо на Пушкинскую, там моя контора.

— Что за контора? — без интереса спросил Евлентьев, незаметно трогая ногой сумку под сиденьем. Эта поездка для него оказалась пустой — кроме одной книги и двух шоколадок, продать не удалось ничего. Встреча с Самохиным сломала все его надежды, и теперь он думал лишь об одном — побыстрее отправиться в обратный путь на Голицыне и попытаться хоть немного заработать на ужин.

— Ха! — весело воскликнул Самохин и, кажется, даже ногами взбрыкнул, услышав вопрос. — А я все думаю — когда же ты об этом спросишь, когда поинтересуешься, чем занимаюсь!

— Робел, — развел руками Евлентьев, — с виду ты вроде как новый русский, а они не любят отвечать на такие вопросы, таятся. У тебя как... На груди золотая цепь?.. Висит?

— Висит! — радостно кивнул Самохин. — Златая цепь на дубе том!

— Тяжелая?

— А! Ерунда! Двадцать пять грамм.

— Ничего, — уважительно склонил голову Евлентьев. — Дашь поносить?

— Хоть сейчас! — И Самохин полез за пазуху.

— Да ну тебя! — остановил его Евлентьев. — Шутки наши забыл? Помнишь, ты у меня просил — дай джинсы поносить... Помнишь?

— Было такое, — согласился Самохин, и опять Евлентьев заметил, что воспоминание это не было для приятеля радостным.

— Так где же ты работаешь?

— Старик, ты не поверишь... Я нигде не работаю...

Ни на кого не работаю. Я на себя работаю.

— Я тоже.

— Старик... У меня банк. Понял? Банк! Это тебе о чем-нибудь говорит?

— Говорит, — кивнул Евлентьев. — Как я понимаю, ты банкир?

— И неплохой! — расхохотался Самохин. — Банк небольшой, но с очень высокой степенью надежности. По надежности я вхожу в первую десятку Москвы. Конечно, среди банков моего пошиба. Так что советую — накопления неси ко мне.

— А не слиняешь?

— Обижаешь, старик, — укоризненно протянул Самохин. — Если придется гореть, тебе сообщу первому — приходи, дескать, забирай свои миллионы, пока не поздно.