— Уважаемые граждане пассажиры! — проговорил он привычные свои слова. — Вашему вниманию предлагается... А цена, вы не поверите... За прекрасно изданный, в прошитом переплете роман известнейшего... Высокохудожественная картина изображает убитую горем сестрицу Аленушку в одиночестве сидящей на берегу печального пруда, в котором отражается... На дочери, родившейся после соития с собственной матерью.

В пятый вагон от хвоста состава он вошел в девять часов тридцать семь минут — электричка как раз тронулась от платформы Отрадное. Только начиная с этой остановки можно было надеяться на продажу книги или шоколадки. Здесь вагоны плотно заполнялись жителями подмосковного Одинцова, торопящимися в Москву на заработки. Торговля шла плохо — в пяти вагонах Евлентьеву удалось продать одну книгу — какой-то хихикающей парочке, да еще старушка купила шоколадку, скорее всего в гости ехала, вот с подарком и заявится.

С трудом протиснувшись сквозь заполненный проход, Евлентьев уже хотел было шагнуть в тамбур, уже протянул свободную руку, чтобы открыть дверь, как почувствовал, что кто-то держит его, ухватив за куртку...

Он обернулся.

И столкнулся взглядом с человеком, сидящим на крайней скамейке. На лице его сияла радостная улыбка, волосы имели тот рекламный вид, который достигается ежедневными неустанными усилиями — они были рассыпчаты и подстрижены столь искусно, что усилия парикмахера были совершенно незаметны. И зубы его выглядели вполне рекламно — обладали той сверкающей белизной, которая тоже говорит об образе жизни, чуждом и недоступном Евлентьеву.

— Привет, старик! — весело произнес этот человек с какой-то профессиональной, отработанной доброжелательностью. — Как поживаешь?

— Да ничего... Ковыряюсь помаленьку, — ответил Евлентьев с некоторой растерянностью в голосе. — А в чем, собственно, дело?

— Ну ты, старик, даешь! — не то возмутился, не то восхитился незнакомец. — Не узнаешь?